Официальный сайт
    
Главная
Новости
Статьи
Проекты/планы
Контакты
Радиостанция Свободный голос
Сайт общественного движения Зеленый Крест СПб
Социальный пресс-клуб
   <- назад


01.11.13

КАРПОВКА:
«Страшнее экологической опасности — бесхозяйственность»

Для победы над нелегальными свалками достаточно экономического стимула, уверен председатель cеверо-западного отделения движения «Зеленый крест» Юрий Шевчук. В беседе с «Карповкой» эколог рассказал о возможных перспективах переработки мусора и объяснил, от чего именно городские территории могут стать экологически неблагоприятными.

— Расскажите о сегодняшней ситуации с несанкционированными свалками в Петербурге и Ленинградской области. Можете ли вы выделить какие-то наиболее критические в экологическом отношении объекты?

— Проблемной данная ситуация точно не является, и в общем понятно, как ее решать, но я думаю, что для этого понадобится еще около года-полутора, поскольку административная машина имеет большую инерционность. Отчего появляются эти самые несанкционированные свалки в лесах? Они появляются от того, что перевозчикам уже заплатили, как только им в машину погрузили мусор, — таков контракт. Перевозчики получают деньги за то, что вывезли мусор. А что значит вывезли? Это значит вывезли со двора. А дальше у них начинаются сплошные убытки: ехать, тратить бензин, платить полигону чтобы там этот мусор приняли… Получается, что лучше отъехать куда-то не очень далеко и выкинуть отходы в какой-нибудь лес, овраг или котлован.

Чтобы этого не происходило, нужно сделать так, чтобы договоры на вывоз мусора заключались с предприятием, которое мусор принимает, а не с теми, кто вывозит. Это придумали в 1978 году в Ростове-на-Дону, эта практика и получила название «Ростовский эксперимент». Полигон рассчитывался с перевозчиками тогда, когда те привозили туда мусор, и они начали «драться» за этот самый мусор, друг у друга его отнимать, вывозить на полигон не только тот мусор, который им загружали, но и вывозить его со старых незаконных свалок.

Сейчас такой эксперимент проходит в Кингисеппском и Сланцевском районах Ленинградской области и в Московском, Колпинском и Красносельском районах Петербурга. Таким, образом, что у нас получается: вначале этот эксперимент пройдет, потом оценят его последствия, потом его распространят на регион, и только тогда будет получен какой-то результат. Первым делом должна быть изменена система оплаты — в течение года-полутора это как раз и произойдет, и тогда уже в лес никто ничего не повезет, потому что забесплатно это никому не надо.

Так что не надо никакого раздельного сбора, «совковой» опоры на сознательность тоже не надо, достаточно экономического стимула, и все будет решаться.

— А как вы можете прокомментировать ситуацию с самой скандальной за последнее время несанкционированной свалкой — в Шушарах?

— Внезапно люди обнаружили, что если закрыть одну свалку, мусор никуда не денется. Ничего страшного, это называется «за что боролись, на то и напоролись». Вначале люди боролись за то, чтобы закрыть Волхонку, ее закрыли, зато теперь мусор сваливают прямо перед их окнами. В следующий раз будут думать, прежде чем бороться за экологию. Это очень полезно.

— Вопрос насчет строительства в Петербурге мусороперерабатывающих и мусоросжигательных заводов — насколько это могло бы улучшить экологическую ситуацию в городе?

— В декабре пройдут совместные депутатские слушания двух комиссий — законодательного собрания Петербурга и Ленинградской области как раз по поводу мусора. Понятно, что емкость полигонов уже исчерпана, они закрываются один за другим, Новоселки, близ Каменки, надо закрывать в 2015 году. Мусор свозить уже некуда, у нас осталось из площадей полигонов 20 гектаров резервных, в одном-единственном месте, а именно на Самарке во Всеволожском районе. Больше ничего нет.

То, что сжигать — это не выход, люди и сами понимают: во-первых, это дорого, во-вторых, это означает, что мы переводим отходы из твердого в газообразное состояние и их становится больше, к тому же образуется зола, которую надо куда-то девать. Есть, собственно говоря, два варианта: или мы делаем новые полигоны, либо заводы по литификации мусора, и тогда мы делаем из мусора техногрунт и можем кидать его в старые карьеры — он уже безопасен. Беда в том, что у нас ни одного литификационного завода в Питере и области, как и во всей стране, нет, хотя литификация в два раза дешевле, чем сжигание.

— Что касается утилизации строительных отходов — как это сейчас происходит в Петербурге?

— Да, это важная проблема. Все отходы, которые утилизируются, никуда не деваются. По этому поводу есть закон Ломоносова-Лавуазье о том, что в природе ничего не исчезает, а переходит из одного в другое. Например, если в вашем кармане денег стало меньше, то в чьем-то кармане их прибыло. Со строительными отходами то же самое — когда мы начинаем их перерабатывать, возникает масса других отходов.

Есть только один метод полной переработки строительного мусора без образования дополнительных отходов — это переработка в почву, грунт или камень. Как происходит на всей Земле — жил трилобит, помер, упал на дно, окаменел, получился известняк. Замечательно — строительный материал. И в данном случае происходит то же самое — берется строительный материал, приводится в однородное состояние с выделением оттуда остатков дерева, стекла, металла. А получаемый порошок смешивается с глиной или иными силикатами, и получается новый стройматериал, который можно использовать для строительства домов.

Выделенное оттуда дерево сжигается, а стекло и металл идут на вторичное использование. Ничего изобретать не надо. А не делается так, потому что это не очень выгодно с экономической точки зрения. До тех пор, пока можно получить новый кирпич дешевле вторичного, никто и не будет производить его. Но если в стоимость дома будет входить стоимость его утилизации — тогда будет совсем другое дело. А сейчас как — если дом, например, частный, то жильцы обязаны за свой счет его снести, если государственный, то государство.

А если бы панели, из которых построено здание, были собственностью завода ЖБИ, тогда, после того как срок эксплуатации дома истек, завод забирал бы отходы, оставшиеся после сноса, и перерабатывал их. Если бы завода на тот момент уже не было, то это делали бы правопреемники или какой-то государственный фонд. К этому нужно прийти, но на региональном уровне этого произойти не может, поскольку для этого требуется принятие соответствующего закона в Госдуме. Закон об отходах все никак не может быть принят, потому что такие вещи у нас пока еще не решались.

— Представим ситуацию: снесли здание, от него остались кирпичи, железобетонные плиты, балки. Куда это все вывозится?

— У нас есть несколько полигонов, куда положено свозить строительный мусор. Другое дело, что часто его оформляют как отходы 5-го класса опасности, то есть неопасные, и используют для подсыпки береговой линии, как, например, на Канонерском и половине Васильевского острова.

Очень много строительного мусора использовалось для засыпки болот, на которых сейчас строятся жилые кварталы, что тоже, конечно, не смертельно, но плохо. Если убрать из строительного мусора все опасное — обои, которые содержат тяжелые металлы, остатки мебели, краски, цветмет, его опасность уменьшится. На самом деле тот пример, что у нас полгорода возведено на строительном мусоре, как раз и говорит о том, что это не самое опасное дело. Это бесхозяйственность, а не экологическая опасность. А вот с бесхозяйственностью надо что-то делать.

— Сейчас запускается много проектов по рекультивации бывших промышленных территорий под новое строительство, в том числе и жилое. Не представляет ли это опасности для будущих обитателей возведенных там зданий?

— Хороший пример — ГИПХ. Снесли и хотели там сделать вначале «Набережную Европы», а потом жилье для судей Конституционного суда. Не то чтобы мне очень жалко судей Конституционного суда, но вообще не очень хорошо, что жилищное строительство могут планировать на том месте, где почва на десять метров вглубь загрязнена тяжелыми металлами, соединениями фтора, ракетным топливом. Мне кажется, что в любом случае правильно было бы сделать там парк, это было бы лучше. Да, в этом парке листья будут ядовитыми, но люди-то листву не едят и в парке постоянно не живут. Даже бомжи. Зашел, погулял и вышел, это не постоянное место пребывания.

— А что скажете насчет планируемой рекультивации территории Боткинской больницы, которую, как известно, вскоре перебазируют в новые здания на Пискаревском проспекте. Помимо рекультивации почвы, ситуация осложняется еще и тем, что там есть целый комплекс зданий, представляющих историческую ценность, и сносить их нельзя. Смогут ли эти здания после приспособления под новые цели соответствовать санитарным нормам.

— Микроб — тварь нежная, от грязи дохнет. Мы же спокойно ездим на форт Александр, известный как Чумный, и никто чумой не заболевает, хотя никаких санационных мер там не принималось. Микроб, хоть и достаточно долго может прожить в цисте, в итоге он все равно погибает. Самый стойкий из микробов, который живет в медучреждениях, — это стафилококк, единственное, что может быть. Никакого гепатита там не останется, это вирус, живет он недолго. Так что в этом плане, думаю, что здания снесут, почву снимут, разберут фундаменты, и все будет хорошо. А исторические больничные здания тоже можно будет спокойно приспособить подо что-то другое.

— Много в последнее время ведется дискуссий по поводу возможности строительства на месте старых туберкулезных больниц. Некоторые специалисты считают, что должны пройти годы, чтобы там можно было жить без угрозы для здоровья. Приводятся также примеры, как строители, работающие на этих объектах, сами становились чахоточными.

— Достоверной статистики по этому поводу нет, потому что рабочие у нас в основном мигранты, которые могут с туберкулезом и приехать. Это вообще ужасно, что на работу берут людей, не проводя диспансеризацию.

Туберкулезная больница реконструируется сейчас на Каменноостровском проспекте. Когда она функционировала, от нее был прямой неочищенный сток в Неву, и никого это не волновало, а как здание стали рекультивировать, все начали волноваться. Что-что, а уж туберкулез гибнет от обыкновенной карболки.

— Еще один проблемный вопрос — стройки в Невском районе на месте бывшего золоотвала и скотомогильника на Дальневосточном проспекте. Что нужно делать с такими территориями, чтобы там можно было жить и работать, не беспокоясь о своем здоровье?

Строить на скотомогильнике или строить на бывшем кладбище — это все одно. К сожалению, законы, запрещающие строительство на территориях бывших кладбищ, только принимаются. А вот золоотвал, на мой взгляд, даже хуже скотомогильника, потому что в золе очень много вредных веществ. Вначале нужно эту золу преобразовать при помощи того же метода литификации в плотный, нерастворимый материал.

— Вы не знаете, как мог быть рекультивирован этот самый золоотвал?

— Не знаю, но, как мне кажется, — никак. Скорее всего, просто вытаскивали оттуда золу и куда-то переносили. Уборка у нас в городе идет, как у плохой хозяйки, — весь мусор под диван.

— Перечислите, пожалуйста, самые проблемные в экологическом плане места в нашем городе.

— В Питере лучше вообще не жить, поэтому все нормальные люди постепенно покупают жилье в области, и в Ленинградской области так называемых «долгосрочных рекреантов» (рекреант — это который отдыхает, а долгосрочный рекреант — который живет в местах отдыха постоянно) уже два миллиона. Дачные и садоводческие поселки раньше обычно зимой пустовали, а сейчас в каждом десятом доме продолжают жить. В основном там раньше не оставались не из-за холода, а из-за проблем со снабжением и медициной, которых сейчас становится все меньше.

В Петербурге есть несколько проблемных точек, но они связаны с разными вещами. Проблемная точка номер один — это бывшие промышленные зоны XVIII — XIX веков. Сейчас там все изменилось, но почвенный слой сохранил огромное количество тяжелых металлов, и, например, экологически аномальная зона на Петроградской стороне в общем-то сказывается на здоровье жителей, другое дело, что не фатально, летальных случаев нет, но все же.

Второе — это различные геоморфологические разломы, подводные водотоки, которые тоже сказываются на здоровье жителей. У нас есть такие дома, где онкологических заболеваний больше, чем в соседних. Чаще всего они стоят как раз на разломах или их скрещиваниях, эти разломы не очень глубокие, сверху, конечно, их незаметно, а внизу вот…

Третье — это выхлопные газы, которых у нас много. Считается, что в Петербурге 1,8 млн автомобилей, но из них постоянно используется, конечно, меньше. Если посчитать, сколько в городе поместится автомобилей, получится максимум 600 тысяч, и то при этом они забьют все улицы. Но все равно даже этого много.

Еще у нас есть промышленные предприятия, которые выбрасывают много вредных веществ в воздух, и контроль за ними сейчас утерян. Очень сложно понять, кто там и что делает, потому что на площадке одного большого завода сейчас может существовать около 200 маленьких предприятий. С этим сложно. Выбросы в воду еще можно как-то контролировать, хотя тоже, когда коллектор общий, сложно понять, кто что туда слил.

— Вы упомянули о выбросах в воду. Недавно был сдан коллектор, и губернатор Георгий Полтавченко предположил, что вскоре в акватории Невы можно будет купаться. Действительно ли это так?

— Очистные сооружения действительно сдали, в коллектор сейчас попадает 98% стоков, там они очищаются и вроде как обеззараживаются. И Полтавченко по этому поводу сказал, что, наверное, со следующего года можно будет купаться в Невской губе. Он не пообещал, а сказал это именно предположительно.

На самом деле мы находимся в конце гигантской водной цепи, состоящей из Невы, Ладожского озера, реки Свирь, Онежского озера, Ильмень-озера, множества малых рек, Волхова и так далее. И все это стягивается в Неву. Если вода сегодня вышла из родника Карелии или из болота Новгородской области, то она придет в Неву через 14 лет. 14 лет эта самая капля воды будет путешествовать по рекам и озерам, проведет под открытым небом, и ничего туда хорошего попадать не будет. Грязь из Новгородской области попадет в Неву через 14 лет, и еще наберет по пути.

До 1978 года в Ленинграде вся канализация выходила в Неву без всякой очистки, и при этом оттуда брали воду, и ничего. Как писал Вадим Шефнер, «А бывало, а бывало, ни кола и ни двора, пили воду из канала и холера не брала». Соответственно, если находимся в конце водной цепи, то вода в Неве была по чистое умеренно-загрязненной, такой она и останется, несмотря на очистку.

— Как вы говорили, Волхонка для приема мусора сейчас закрыта. Какие в нашем городе теперь остаются крупные действующие свалки? Насколько еще лет хватит их ресурсов, какие есть варианты последующей их рекультивации?

После закрытия Волхонки осталась только одна крупная действующая свалка, обслуживающая Петербург, — полигон «Новоселки». Вариант рекультивации свалок номер один — это закрыть ее слоем почвы, посадить зеленую травку, воткнуть внутрь газоотводные трубы, и пусть стоит лет 50–70, в течение которых она еще будет проваливаться, и ее нужно будет досыпать, а потом можно будет сделать там, например, горнолыжный спуск.

Второй путь — это добывать из недр свалки этот самый мусор, который уже будет обезврежен от бактерий, поскольку там тепло, все гниет и бактерии дохнут, и его можно опять-таки литифицировать. Вытащили мусор — образовался провал, туда засыпается новый мусор, и получается такая вот бесконечная история.

Сложность состоит в том, что Волхонка находится на территории области, а Новоселки на территории города, при этом полигоны не могут находиться на территории населенных пунктов, и выходит, что Новоселки вообще незаконны, у них один вариант — рекультивация и больше ничего. Никакого второго круга быть не может.
Подробнее
   <- назад
Санкт-Петербург, 2010 год.